Мне больше меня не надо
Осторожно дом опустел. Как будто вздохнул.
Меня так мало в нем, если собрать всего, по всем комнатам, наскрести, сложить лучиками и тенями, - может, хватит на то, чтоб, круто замесив, сделать какой-нибудь мой призрак, прозрачное мое подобие, бесшумно шлепающее (;)) из комнаты в другую, ахающее перед картинами на стенах, губы дудочкой, сопельки пузырятся.. дура-дурой, в общем.
*******
Подчас мы напрягаемся, напрягаем реальность вокруг нас, и, кажется нам, плотная ее ткань меняет свой узор, сама жизнь меняется, судьбы. Это воодушевляет. Во всяком случае, меня, иногда.
Сам не знаю, каким ветром занесло меня в это славное место. Я не ем быстрой пищи, не люблю атмосферы общественной столовой-конвеера, холодно отношусь к людям -роботам из обслуги и меня тошнит от десятилетия вбиваемого в сознание слогана…
И тем не менее - именно в эту минуту я покоюсь на пластиковом стуле за пластиковым шатким столиком, потерянно глотаю потерянный кофе, в сто тысячный раз одними глазами перечитывая девиз-слоган-кредо - “I’m lovin….” И стараюсь не видеть, что за третьим от моего столиком маленькая дружная семья увлеченно занимается жизнью, в которой меня нет и быть не должно.
Чистое сентябрьское небо. Очень высокое, очень голубое. Очень хочется курить. Одну, две, три, каждую очередную прикуривая от дотлевающего окурка предыдущей. Красного цвета тент срабатывает, как надежный светофильтр, и солнце меня не находит, меня не касается. В кроне старого клена, снизу изувеченного десятками кое-как наклеенных объявлений (сдам-продам-найму-приглашаю), каким-то чудом уже обустроилась осень; я долго и пристально гляжу на ярко желтый локон листвы, стараюсь не думать ни о чем. Кофе препротивный. Курить хочется все больше.
Ты нисколько не изменилась. Я это не вижу - чувствую. Мне нравится твоя дочурка, твой муж, но я рад, что первая занята игрушкой-подарком, а второй сидит ко мне спиной, и я не могу видеть ни его лица, ни того, как он смотрит на тебя и как он с тобой говорит. Но я чувствую - не вижу - как отвечаешь ему ты.
Я знаю: ты заметила меня еще когда я двигался внутрь. Я это тоже чувствую. Зачем вы не ушли? Ты надеялась, что я не буду придурком настолько, чтобы сделать заказ и, продефилировав с подносом на глазах у всех, опуститься за столиком, с вашим почти рядом? Увы, я заметил вас только несколько минут назад. Куриная слепота. Жестокая игра Ego. Два магнитика сведены вплотную. Реальность между нами сжата, как вещество внутри нейтронной звездочки, вырожденная реальность, чайная ложечка которой…. Да, я не о том.
Три, четыре, пять - пять месяцев мы даже голоса друг друга не слышали. Наши жизни спешили дальше абсолютно параллельно, не грозя пересечься. Я даже успел привыкнуть - к тому, что соприкосновений больше не будет.
*******
Оставлять ребенка- было всего страшнее. Просто потому, что женщина - это всего лишь женщина (простите): тут потеряешь, там найдешь, не так, так иначе, не блондинку, так рыжую, не любимую, так любящую, не любящую -так так себе, на один-единственный час, которого и так слишком много для близости, как, впрочем, слишком мало для чего-то более стоящего.
Оставлять ребенка - было всего страшнее. Просто потому, что, как только я себя ни обманывал, все внутри меня твердо стояло на одном: это все, это конец, другой Танюшки у тебя уже не будет.
Московский август всегда мучил меня. Не знаю, почему. Даже не знаю, как. Иные скажут: расплавленный асфальт, ртутные пики, кипы приезжих… Увы, не так просто: Москву я любил всегда, в любом ее состоянии, в любой пропорции с жарой, туристами, ментами и пробками, до МКАДа и много еще километров после него. Я тоже не знаю, откуда эта любовь. Просто город сшит по моей мерке, мне кажется. И еще, наверное, мне просто везло в нем с людьми. Как ни везло ни в каком другом месте планеты. И никогда уже, по всему судя, не повезет.
Так вот, август жил во мне уже какое-то время. Время тоже во мне жило, с августом заодно, и торопило, торопило - часовой механизм бомбы, прикрученной к животу, и я иду, куда не знаю, но туда, где меня всего больше, и там все станет просто: поторопить часики, уничтожить себя как можно беспощадней. Но это - поздние ассоциации, тогда же я думал куда проще: просто жил, просто хотел счастья и, как мне казалось, должен был следовать сердцу, а оно меня звало….
Хорошо, я буду попроще.
Моей поезд отходит что-то около трех часов дня. Прорва времени, если вспомнить, что проснусь я ни свет ни заря. Толком, собственно, я и не сплю, ворочаюсь, пыхчу, искусственно посапываю, стараясь тебя обмануть, а сам только и жду - почувствовать как твое тело к моему прикасается, горячее, родное, изученное до всякой малой морщинки и родинки, столько мне за наши годы подарившее, столько принявшее от меня и, если вдуматься, уже чужое, наливающееся расстояниями и временем, самой судьбой наливающееся - непониманием, обидой, непрощением.
Я думаю, ты тоже не спишь. Я думаю, ты все понимаешь. Просто мы согласились об этом не говорить. Мы вообще мало говорим в последнее время, мы отдалились, у нас разные заботы, разные миры и разное будущее - я понял это вчера, когда просил тебя купить мне билет, и ты согласилась без вопроса. Действительно, а что тут необычного: он просит купить билет, она покупает. Завтра они станут чужими.
Рассвет. Обычное утро обычной московской семьи. Правда, дефицит слов. Даже мама твоя все больше молчит. А мне так хочется, чтобы она сказала хоть что-то! Если б ты знала…
Где-то к девяти я остаюсь один. Все как обычно. Правда, доча не в саду, а где-то с тобой в городе. На столике билет. Рядом, на полу, сумки. Я бережно но абсолютно механически демонтирую свой компьютер, укладываю его, как малое дитя - символизм бытовых действий непреклонен, я боюсь, когда думаю о нем.
Пью кофе на кухне. Стою под душем. Потом делаю все это еще раз. И еще.
В какой-то момент рядом с билетом оказывается московская симка. Чуть позже, куда-то и зачем-то направляясь, я замечаю в шкафу за стеклом обручальное мое кольцо, с удивлением изучаю безымянный, силюсь вспомнить, когда я успел… Вспоминаю, как мы их присматривали в ювелирке и как потом, много дней спустя, совершенно неожиданно и при своих подружках, ты сделала мне предложение, и оно стало частью моего тела. Одной частью меньше. И слава богу - это я говорю вслух, глупо наверное, причем настолько, что даже Мальчик срывается с дивана и, мягко подбежав, начинает ластиться, тереться об ноги, норовя усадить меня в кресло и улечься на руки, и тем меня успокоить. Было бы хорошо!
Я иду курить на балкон. Затягиваюсь, как смертник. Впитываю изученную до мелочей картину - словно догадываясь, что будет время, когда ничего ее ценнее в моей памяти не останется. Дырявая, сука, что тут говорить, сберегла только краешки, охранила меня от излишней боли, заботливая…
Потом я начинаю прощаться. Примитивно. На уровне подсознания. Просто перехожу из комнаты в комнату, подолгу сижу в кресле, на диване, на стульях, на кухонном табурете… в ванной, наконец, изучаю своего двойника в зеркале, удивляюсь его бледности, запавшим глазам…
Снова стою под душем. Долго. Не знаю, что, но что-то смываю - с себя, со своей личной истории, с опыта… Может, все наши четыре с чем-то там года, как думаешь? Не потому, что что-то в них мне не нравится, мне противно или неприятно, но того только ради, чтоб последующей боли в воспоминаниях было как можно меньше.
Потом я уже собран. Готов в путь-дорожку. Ничего лишнего с собою, ничего лишнего после себя. Акт милосердия: мелкие клочки от нескольких моих фото и двух тетрадок со стихами унитаз проглатывает в одно мгновение. Кусок меня уносится по канализационным трубам, и я начинаю смеяться. Один. В пустой квартире. Впрочем, у ног моих все еще путается Мальчик. Ах ты мой хороший…
Что-то ем. Что-то пью. Странное место - кухня, именно здесь решалось так много между нами и так часто. Пока спала твоя мама, пока Танюшка питалась мультиками - мы кроили и перекраивали нас и наши отношения, хохотали друг с друга и плевались, тискались, как подростки, и по-взрослому были близки от одного только того, что твоя ладонь в моей ладони хранилась… Столько всего мне хочется еще вспомнить!
Мне давно уже совсем не больно. Ты знаешь. Если та могучая сила, непревзойденный нашими желаниями импульс, наши судьбы творящая, вот сейчас прямо возьмет меня за шкирку и кинет где-нибудь у ВВЦ или даже чуть ближе к тому месту, где раньше мы были вместе и, беспристрастная в своей сути, направит мне навстречу тебя с твоим новым мужчиной… конечно, что-то внутри вздрогнет, что-то сорвется и станет падать, но, ты знаешь, я без проблем найду в себе силы тебя узнать, улыбнуться навстречу, подойти, расспросить о жизни… Я с легкостью позволю себе, в разговоре жестикулируя, коснуться твоей руки, симпатично и без напряжения скажу какой-нибудь комплимент - и тебе самой, и вам, как паре… Мне будет лишь чуть неудобно, как, наверное, бывает в таких случаях со всеми расставшимися некогда близкими. Но больно мне не будет.
Но не дай тебе бог заговорить со мной о дочери
*******
У каждого в жизни есть кто-то, кто никогда тебя не отпустит, и кто-то, кого никогда не отпустишь ты.
Чак Паланик
Пользуясь затёртым сравнением, отношусь иногда к своей памяти, как к библиотеке воспоминаний. Не общественная, громадная, - так, нечто небольшое, частное, с зашторенными окнами, с толстым ковром на полу; два (зачем?!)кресла, на столе тёмно-вишневого колёра пепельница, забитая до отказа спрессованными, до фильтра закуренными окурками… Надо думать, я бываю здесь часто, причём не в самом спокойном состоянии.
Книг хватает. Новёхонькие и потрепанные временем и моим пристальным вниманием, нервными моими припадками, хаосом, который во мне и который сильнее и могущественней день ото дня, яростным упрёком всем тем (и той единственной), кто несомненно его достоин.
Какая бессильная ярость, господи… Как унижает она во мне человека, как скоро, ей благодаря, я иссякаю…
Книжечек, в общем, предостаточно. И вряд ли есть в их подборке хоть какой-нибудь толк или система. Я и учёт-то веду кое-как, для галочки… Вот так, кстати, недавно и заметил, что от одного, изначально толстенького тома осталась одна политурка, одёжка, эффект присутствия, не более. Странички же какое-то дерзкое сумасшедшее создание распихало по другим книгам, безо всякого смысла и задумки, как попало, в общем.
*******
Я работаю в компьютерном магазинчике, обедаю выкидашами макдональдса и ему подобных фаст заведений,пространство к девяти на рабочее место и около шести вечера от него прочь преодолеваю на спортивном велосипеде, живу в чахлой съемной квартирке с зеркалом в ванной с россыпью ломанных трещин из самого центра, как будто кто-то в отчаянье бил головой, но кровь уже стерли… Мне снятся обычные сны, если снятся,
Лицо “дорисуйте” сами; советую побольше сходства с самым не любимым вами человеком - ибо к концу рассказа своего героя я несомненно приведу к гибели. Если воображения хватит - “украсьте” одну из щек родинкой - не о сходстве с собой забочусь, но о связи, которая, несомненно, когда-нибудь поведет меня к той же пропасти… Спасибо.
*******
Мальчик
Это были глаза маленького человечка, которому выпало уже испытать и боль, и муку, и отчаяние, и, если даже указанное прошло, в глазах еще читалось до жути ясно, как и недоумение, болезненное недоумение: как вы взрослые не смогли защитить меня? Допустили, чтоб мне было так больно?
Мне не хотелось оставаться одним из этих взрослых. Поэтому я его усыновил.
Чувство вины - плохое начало.
*******
Как это ни больно, как ни жутко, мне только одно и осталось: проснуться наконец от собственных своих фантазий и принять реальность, какой она есть, а не следствием своих о ней мечтаний, и, коль не выдержит сердце и разорвется - стоит ли о таком сердце жалеть, раз состряпано оно, как некоторые с виду вполне добротные вещи нашего мира, в какой-нибудь заросшей говном и грязью китайской провинции, и гибнет, едва требуются его настоящие силы. На хер такое сердце, для него, если разобраться, и пули жалко, пусть дохнет само.
Кто-то с детства вбил мне в голову, что любовь правит миром. Что любить можно. Что нужно любить. Что смысл жизни есть, и что он - это любовь. Кто-то, наверное очень злитый дядька росточком в три вершка от горшка, но весьма искусный в делах убеждения, внушил мне, что только любовь делает человека богоподобным, не забыв, впрочем, просопеть мне на ушко, что Его-то как раз, может, и нет вовсе и никогда не было и быть не могло бы, не будь на Земле человека и присущей ему рабской склонности принадлежать хоть чему-то, хоть идее, хоть вымыслу.
И с Богом я кое-как разобрался, но до любви руки дошли вот только ныне; закатываю рукава,
*******
Ссучилось счастье
Иные женщины ждут только идолопоклонничества, вохвалений из плоти, фантазий близости, но и но дальше этого - никак. К моему непередаваемому сожалению, это “никак” не о женской чести говорит, но только о том, что в данном конкретном случае нельзя говорить о женщине стопроцентной
******
Прокусил кожу на правом бицепсе. Наверное, чтоб не кричать. А может, то отчаяние, что посетило меня, что заполнило меня мной виденным (сном) только и можно было от себя отвернуть на мгновение - реальной болью. Меня выбросило из сна, как поплавок из морской толщи, заслюненная кожа, быстрое наливающееся кровью пятно на половину бицепса, рот распахнут бозмолвным жестким криком
Но какой смысл быть искренним? Дать вдумчивому читателю оценить в написанном всю масштабность депрессии с суицидальными тенденциями………..
*******
Итак. Берем человечка, которого когда-то слишком близко знали, извлекаем из памяти, для начала, совершенно призрачный его остов (о, забывать мы умеем так надежно!), сдуваем пыль (времени) или золотую пыльцу (вневременья), - касаемся легоньким поцелуем все еще ослепительной в своей силе и ясности пульсации чувства… откладываем наконец в сторону, но уже совсем наверху, совсем рядом.
Теперь нам предстоит его вспоминать. И мы будем осторожны. Мы станем облачать его в плоть реальности по чуть-чуть, не спеша, всякий раз иначе, следуя какому-то хитроумному инстинкту, затаившемуся глубоко в нас самих еще с тех незапамятных времен, когда нами создавались миры и боги в них…
У каждого из нас есть в памяти такой человечек. Можете не верить. Я верю. У кого-то это - первая горькая любовь, у кого-то - прежняя жена или друг, которого больше не может быть… Вариантов множество: наши судьбы играют с нами в странные игры, и мы научились забывать, нам пришлось научиться…
Ничто особенно не изменилось, игры все так же странны, но я хочу помнить, я учусь вспоминать, я вспоминаю тебя, мой человечек, одеваю в плоть то, что принесло мне столько боли, но и счастьем моим - было, причем - так яростно обнажёно, что до сих пор, давно уже обжегшись, я боюсь обжечься.
У нее были особенные глаза и такой же взгляд. Мне трудно описать эту особенность понятно. Из -за цвета, что ли, глаза казались просто комочками темного бархата, и настолько же бархатно ощущался их взгляд…. Я удивительно точно его помню и чувствую, всем телом, и настолько же удивительно становлюсь беспомощным и слабым, едва пытаюсь передать его словами… Как будто новокаиновой блокадой “заморожен” во мне мостик между именно этими воспоминаниями и способностью воспроизвести их - вслух или хотя бы “бумажными” словами… Кем-то, если не мной самим. “Заморожены”.
Она тогда кого-то любила. Я, кажется, был занят чем-то похожим… Возможно, только это нас и связывало. Хотя мне хочется спорить с тем, что я только что написал: сейчас в моем воображении мы связаны намного более близкими и множественными связями…
Да, чуть не забыл: это происходило много лет назад, летом, осенью, плюс еще одним летом. Мы были молоды, немножко глупы и бесконечно наивны, но далеко не так просты, как хотелось бы мне сейчас думать. Ее как-то звали, меня звали, как зовут и сейчас. Мы виделись почти всякий день, и попробуйте объяснить себе, что за психические механизмы способны работать настолько досконально, что из моей памяти напрочь “выветрилось” её имя, и что во мне заставило их включиться?
Ну, ладно. Итак, мы виделись почти всякий день. Часто созванивались. Несколько раз оказывались вместе на каких-то дежурных вечеринках. Иногда у меня хватало ума дарить ей цветы… Общение ради самого общения. Знаете, как это бывает?
Если вдуматься, она была едва ли ни единственной в моей личной истории красивой девушкой, с которой мне хотелось просто быть. Без “заполярных” фантазий и планов, без стремления на краешке мысли владеть, властвовать, разделять… Замечание, характеризующее меня далеко не с выгодной стороны, да, но оно к месту.
Мы никогда не говорили о тех, кого любили. Табу не было, но не было и желания. И это более чем странно: в то время я только то и делал, что искал, находил и загружал по полной слушателей, способных (или не очень) вынести до конца все “прелести” процесса препарирования мною моей же “личной трагедии”. (Заключаю в кавычки, так как использую не без юмора: я любил, кажется, а она вышла замуж за другого - вся трагичность ситуации, совершенно развеянная временем, только в том, в сущности, и состояла, что меня не спросили… А был бы я против? Да и кто я такой, чтоб иметь право голоса?) Наверное, что-то мазохистское во мне, требующее вновь и вновь ковыряться в достаточно болезненной этой ране, глушилось напрочь в присутствии этой девушки. Рядом с ней моё время просто текло, моя жизнь просто продолжалась, мои чувства оставались чистыми и нетронутыми агонией…
Правда, невнятно? Не я пишу, пишет память (спасибо Набокову).
Однажды мы вместе готовили. Для нас. Я помню, как лилось солнце из окна, помню запахи, помню мельчайшие ее движения, слова… Я сидел на табурете, стараясь не мешать, много говорил; было по-семейному просто и буднично, и было хорошо. Этажом ниже играла музыка, выгоревшее уже лето медленно просачивалось в мои чувства предстоящей осенью, я предчувствовал ровную долгую радость… Отчего так бывает со мной?
Время от времени она просила какой-то текущей помощи, и я поднимался и что-то делал, двигался в тесном кухонном пространстве, иногда задевая ее плечом или касаясь рукою… Тело воспринимало, мозг жаждал анализировать, Я, великий и рациональный Я держал их крепко за горло: история не должна была получить продолжение.
В подъезде, как обычно, я быстро коснулся губами её щеки. Поднимался пешком, лестница поражала своим нескончаемым телом.
*******
Утро разбужено тобой. Шумное, но все еще сонное, стало у двери и давит, давит, давит…
Я открываю после седьмой звоночной трели. Халат распахнут, волосы всклокочены, помятое ночью и бессонницей лицо нахмурено до нельзя - я хотел бы еще сна… я никого не жду… это не можешь быть ты…. тебя нет….
Помнить тебя. Это так просто! Каждая твоя клеточка, каждое твое движение, каждое твое слово - всё, всё схвачено памятью, и растет внутри меня, разрастается с каждой минутой. Близость. Мы никогда не были близки настолько. Ведь сейчас ты - половина меня. Представь только! Я гляжу, слушаю, чувствую - как это могла бы делать ты, будь у тебя еще немного времени. Ступаю босиком по ковру, застилаю постель, готовлю кофе… Вижу сны, просыпаюсь, гримасничаю перед зеркалом в ванной, становлюсь на шпильки… Мне идут платья. Мне идёт город, движение… Сама жизнь мне к лицу.
… будь у тебя еще немного времени.
После седьмой звоночной трели я открываю, наконец. В моём доме мало жизни. Входи.
Люди моего склада всегда несчастливы. Только потому, что мы есть
*******
Я вдруг понял, что поэты - достаточно жестокие люди, если разобраться. Вот, к примеру, я : соткал себе, дабы утешиться, из нескольких женщин одну, воображаемый оттиск лучшего во всех них, дал ему имя, и теперь, пишу ему стихи… Больно мне, хорошо мне, страшно мне - все, все так или иначе осыпается на этот образ. Но подумал ли я о том, что образу - все равно, образ выдержит и прямое ядерное попадание, - но за ним ведь все-таки люди… причем женщины, причем любящие хотя б по инерции меня, любившие… во всяком случае. Вот она - жестокость.
*******
- Еще бы! Таким как ты терять-то особо нечего!
Я гляжу на небо, гляжу на ярко зеленую в сочных маковых пятнах степь до самого горизонта, гляжу на красивое твое лицо, чуть подпорченное сиюминутной неожиданной злостью на меня (ли?)… Терять всегда есть что, правда же?
- Как странно ты спрашиваешь… Я тоже так умею!
- Моя умничка! - Теперь в твоих глазах - чертенята смеха. - Спроси!
- Зачем ты не моя ?
- А чья же?! - совершенно детскому ее удивлению мне тоже хочется улыбнуться. Но уже не без горечи.
- Чья угодно… Но только не моя
*******
Когда сна уже нет
Я думаю о нас. И это совсем для меня сложно, ведь обычно я думаю не про нас, а про тебя отдельно от меня, про меня от тебя отдельно…
Про нас вместе даже нечего вспоминать! Вот жуть 
Ну да ладно, бывает и похуже. Итак…
Я беру тебя за руку, некоторое время просто держусь за теплеющую, наливающуюся жизнью и нежностью ко мне плоть, потом мягко тяну к себе, и утренняя почти прозрачная полутень тебя отпускает. Ты будешь со мной. Все мое утро.
Я не веду тебя к трону, хотя ты его достойна, не увлекаю в ложе, хотя, может, разделить его с тобой только я и достоин… И на кухне нам делать нечего, хотя и там, знаю, быть для меня богиней ты не преставала бы ни на миг….
Я опускаю тебя, еще почти невесомую, на пол, спиной к балконному огромному стеклу, задернутому шторами плотно (попытка спрятаться от своего бессилия.. но отбирающее солнце найдет тебя и в этот раз…), лицом ко мне… Опускаюсь напротив…
Я вижу тебя всю. Ты видишь меня всего. Мы.
Я хочу с тобой говорить. Ты знаешь: я многого с тобой хочу, но сейчас я хочу с тобой говорить. Спрашивать. Слушать. Отвечать. Иногда легонько вскользь прикасаться (чтоб иллюзия не останавливалась), иногда брать твои руки и держать их (долго!) в ладонях - пусть моя жизнь питает твое присутствие!..
Похожие публикации:
Метки: sun
Опубликовано: 28.11.09 в 9:49 в Я в кубе (Дневник эгоиста)
До этого написано: Дева-жизнь
После этого написано: Всё живое во мне
